Журнал "Столица и усадьба" №1 1914 год

СРЕДНИКОВО.
(ИЗ СЕМЕЙНОЙ ХРОНИКИ).

"Старинный барский дом
С полуразрушенной теплицей...
И сад за дремлющим прудом"
М. Ю. Лермонтов.

    Этот сад за дремлющим прудом, этот старинный барский дом, увенчанный бельведером, соединенный подковообразной колоннадой с четырьмя каменными флигелями, это строгое и простое в своей классической красоте произведение Растрелли дорого созвучиями своего имени любителям нашей родной поэзии: несколько лучших своих стихотворений Лермонтов пометил словом: "Средниково".
    В это родовое Столыпинское гнездо переселилась из Пензенской губернии бабушка Лермонтова, Арсеньева (рожденная Столыпина), когда для воспитания молодого поэта явилась необходимость в близости большого города. Имение это принадлежало моему отцу, Аркадию Дмитриевичу Столыпину, рано осиротевшему, и управлялось опекунами. Впоследствии (в начале 70-х годов) отец мой продал Средниково богатому купцу Фирсанову, дочери которого, Вере Ивановне, оно сейчас принадлежит. Для меня лично Средниково вдвойне дорого по воспоминаниям раннего детства.
    Едва ли не одно из самых первых воспоминаний моих, это колонна, прислонившись к которой я горько плакал: какой-то старик дразнил меня "Александрой Аркадьевной", потому что по моде того времени совсем маленьких детей одевали девочками. В пору нашего детства мы жили в Средникове и лето и зиму. Были снежки, катанье на салазках, а в дурную погоду беготня и игры по всему дому. Однажды играли в войну. Старший брат Михаил поставил мою сестру на часы и дал ей охотничью двухстволку, которую она держала на перевес, стоя в темном коридоре. Брат мой Петр с разбегу наткнулся носом на дуло ружья и, весь окровавленный, упал в обморок. Можно себе представить волнение нашей матери, пока, в трескучий мороз, за тридцать верст, привезли из Москвы доктора. Горбинка на носу брата Петра осталась навсегда следом этого происшествия...
    Отец мой был года на четыре моложе Лермонтова, что в детстве составляет громадную разницу, поэтому настоящими товарищами Лермонтова и его ближайшими друзьями были двоюродные братья отца,-Алексей и Дмитрий Аркадьевич. В особенности первый, известный по прозвищу "Монго",- ровесник Лермонтова и товарищ по кавалерийскому училищу. "Монго" умер рано, и я его не знал. Дмитрия Аркадьевича хорошо помню. Из современников и родни Лермонтова, рассказывавших мне о нем, я знал еще старшую сестру отца, старушку Игнатьеву, и Эмилию Шанъ-Гирей, рожденную Верзилину, прозванную "розой Кавказа". Про нее ходила легенда, что она была косвенною причиною смерти поэта, но она это отрицала. В глубокой старости она сохранила следы замечательной красоты.
    Часто я допытывался, был ли Лермонтов отгадан в раннем детстве признавали ли в нем будущего великого поэта, русскую славу? По-видимому, этого не было. В то время все не только писали стихи, но стихотворное искусство входило в образование юношества, как обязательный предмет, наравне с музыкой и рисованием. Теперь стихотворное творчество мальчика было бы отмечено, как исключительное призвание, но тогда это было общим правилом. Мой отец мне рассказывал: "Настолько не могли предвидеть развития Лермонтовского гения, что в университетском панcионе Мюральда и дома говорили, что Лермонтов пишет стихи лучше меня, но зато я лучше рисую"...
    Одно из ранних стихотворений Лермонтова: "У врат обители святой" приурочивается, обыкновенно, к его первому роману, предметом которого была барышня Хвостова, часто гостившая в Средникове. Будто бы во время общей поездки в один из ближних монастырей, Хвостова из шалости подала слепому нищему камень, и Лермонтов сравнил это с ее отношением к его отвергнутой любви:

"Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку,
Но кто-то камень положил
В его протянутую руку".

    Я расспрашивал тетушку Игнатьеву, помнит ли она это. Она добродушно рассмеялась: "Писать-то Лермонтов писал, но только не из любви, а в насмешку... Хвостова была невозможно аффектированная и пренесносная барышня, над которой все смеялись. Все нарочно притворялись влюбленными в нее, и тогда начиналось представление. Кокетничала она, например, так: прикажет оседлать себе лошадь и кружится по двору мимо колоннад. Ездила плохо, но воображала, что неотразима. И вот, как на втором, или третьем кругу поравняется с молодежью, устроит так, что шпильки не держат прически, и волосы распустятся по ветру. Этого-то представления с волосами и ждали каждый день, говорили ей, что она похожа на Диану и всякий вздор... Конечно, Лермонтов,- умница и первый насмешник - в Хвостову влюблен не был, но в его стихотворении про нищего сказался настоящий поэт: сила красивого сравнения заставила его написать эту вещь в серьезном тоне"... Часто я расспрашивал про наружность Лермонтова. Он был некрасив, сознавал это и в ранней молодости когда человек весь соткан из самолюбия, страдал от этого. Глаза его были хороши-живые, юркие. В особенности он проигрывал от сравнения с двоюродным братом, Алексеем Аркадьевичем, который, судя по портретам, был красив необыкновенно, а по отзывам современников считался самым красивым человеком в России. Такова же была и его сестра, Мария Аркадьевна Вяземская, которая в семидесятилетнем возрасте производила на меня впечатление античного изваяния. Говорят, что государь Николай Павлович, гордившийся своей внешностью, имел слабость ревновать к успехам Алексея Аркадьевича и не скрывал своей нелюбви к нему. По крайней мере, на его всеподданнейшем прошении о заграничном паспорте (в то время без Высочайшего разрешения нельзя было ездить за границу), государь собственноручно написал: "никогда, никуда". Эта совершенно исключительная резолюция наделала в свое время много шума.
    Алексей Аркадьевич умер вскоре после севастопольской кампании. Под Севастополем он отличился большой храбростью и был представлен к Георгиевскому кресту. Узнав об этом и продолжая свою своеобразную оппозицию, он подал прошение о замене Георгиевского креста Станиславом на шею, так как намерен после войны выйти в отставку, а при фраке и белом галстуке Станиславский крест красивее! Дерзость эта не имела последствий за смертью обоих действующих лиц этого странного и неравного состязания.
    В кавалерийском училище Лермонтов носил прозвище "Маёшки", а Алексей Аркадьевич-"Монго". Не знаю, имело ли смысл слово "Маёшка", "Монго" было названием собаки Столыпина. При всей дружбе, соединявшей Монго с Маёшкой, между ними бывали размолвки. Уже будучи офицерами, они сильно поссорились из-за того, что Лермонтов проболтался о связи своей с одной дамой. На замечание Столыпина, что порядочные люди так не поступают, Лермонтов возразил, что его товарищам это не в диковинку и потому легко молчать, а для него, при его некрасивой наружности, это: "все равно, что получить Андреевскую ленту... не скрывать же".
    Несдержанность языка - несдержанность во всех отношениях погубила бедного Лермонтова. Но не одною избалованностью можно объяснить эту несдержанность. Если восстановить в воображении общество того времени, нужно выделить небольшой кружок избранных, настолько выдающихся по уму и образованию, что он и сейчас поражал бы нас своим блеском, своим духовным богатством. К таким избранникам, несомненно, принадлежал Лермонтов. Все же остальное было до того убого, до того дико и первобытно, что не могло не вызывать насмешки, а при постоянных сношениях и досадливого, нетерпеливого отпора. Одна из блестящих - и милых современниц Лермонтова, г-жа Цурикова, рожденная Сталь, говорила мне, что Лермонтов умел бывать очаровательным, но тогдашнее московское общество своим жеманством, своим залезавшем в душу - и безцеремонностыо своих сплетен так его злило, что он иногда становился груб и невыносим. Однажды, узнав, что он захворал, она его посетила в больнице. "Он лежал желтый, посмотрел на меня такими злыми глазами, что я никогда не забуду, и просил оставить его в покое... А потом очень мило и забавно каялся, рассказывая, как ему в этот день до ужаса надоели московские кумушки, так что и на друзей не хватило терпения".
    В глухой провинции при мне доживал свой век один из полковых товарищей Лермонтова. Человек неумный и, разве что, грамотный, гулял он по улицам в отставном лейб-гусарском мундире, собирал кое-какие сплетни и пробавлялся неинтересными полковыми воспоминаниями. Встретит, бывало, меня в гимназическом мундирчике, похлопает по плечу и скажет: "Молодец, настоящий кавалергардик!" Это была высшая похвала, которую он мог надумать. Я иногда к нему приставал:
    - "Вы знали Лермонтова, - расскажите что-нибудь про него?"
    - "Лермонтова, знал: неприятный был человек... и в полку знал, и вместе на Кавказе были. Хвастун и бреттер. Однажды мы пикником поехали на Бештау. Попойка была... И ямщики перепились. Назад возвращаться шестериком мы решили без ямщиков. Я сел форрейтором, а Лермонтов на козлы. Потом оглядываюсь, а уж вместо Лермонтова сидит майор с Владимиром на шее. Представьте: шестериком править и того не сумел. И всех задирал и всем от него доставалось,- положим, ко мне он не смел лезть, но другим от него проходу не было! Вот, говорят, он все писал, а я вам скажу, что не знаю, когда за кутежами он и успевал бы написать что-нибудь путное. А, если и написал, вы, пожалуйста, не верьте: все ложь, ложь и ложь!"
    Слова: "все ложь" он выкрикивал раздраженным старческим голосом, а я почтительно выслушивал "товарища" Лермонтова и думал: "ну, уж, батюшка, если кому-нибудь доставалось от его насмешек, так тебе в первую голову!"
    Несчастная тень прошлого, - свидетельство о том, в какой духовной пустыне задыхался еще не созревший, мятежный гений.

А. Столыпин.

ОТ РЕДАКЦИИ.

    Все газеты ведут хронику несчастных случаев, никто не пишет о счастливых моментах жизни.
    Жизнь полна плохого; печального гораздо больше, чем веселого, но есть же и хорошее, красивое; об этой красивой жизни писать не принято...
    У нас печатают портрет интересного человека, его дом, его изящные вещи, пишут об укладе его жизни только тогда, когда он умрет, попадет в крушение поезда или в судебный процесс! Еще такое право дает выступление в общественных делах, но не все же интересные люди работают в этой области, есть и другие.
    Заграничная печать-особенно в стране самой совершенной культуры, в Англии -давно уже отступила от этого принципа. В английских газетах пишут не только некрологи, пишут также о радостном рождении, о балах, охотах и т. д.
    Радостного так мало в жизни, что его, казалось бы, надо подчеркивать, как можно больше говорить о нем.
    Недавнее русской усадьбы, с ее своеобразной жизнью, уходит в прошлое. Меняется быстро и жизнь города, многое становится лучше, а иного жаль... Сколько погибло уже произведении искусства, вдохновения, человеческой мысли, благородных традиций, красивой старины в тех старых усадьбах, в домах, даже в отдельных предметах, которые разрушены уже временем или самим человеком.
    Красивая жизнь доступна не всем, но она все-таки существует, она создает те особые ценности, которые станут когда-нибудь общим достоянием. Хотелось бы запечатлеть эти черточки русской жизни в прошлом, рисовать постепенно картину того, что есть сейчас, что осталось, как видоизменяется, подчеркнуть красивое в настоящем.
    Эту задачу ставит себе редакция.
    Всякая политика, партийность, классовая рознь будут абсолютно чужды журналу.